В газете «Шадринские епархиальные ведомости» № 10 (64) помещены ответы духовника епархии, наместника Далматовского монастыря игумена Варнавы (Аверьянова) на вопросы читателей, составленное им же пространное жизнеописание архимандрита Антонина (Капустина), а также статья инока Евфросина (Буняшина)

В очередном номере газеты «Шадринские епархиальные ведомости» за октябрь 2026 г. на стр. 1 помещён рисунок архимандрита Антонина (Капустина) декабря 1843 г. «Храм Спаса Преображения в Батурине, построенный прадедом о. Антонина (Капустина) священником Василием Капустиным».

На стр. 4 в разделе «письма читателей» под заглавием «Вопрос священнику» помещены ответы духовника Шадринской епархии, наместника Успенского Далматовского мужского монастыря игумена Варнавы (Аверьянова) на вопросы читателей газеты:

Здравствуйте, отец Варнава! Разъясните, пожалуйста, строчку из Послания апостола Павла к Римлянам: «Все мы живем и умираем для Господа».

​Оксана Демидова.

Здравствуйте, уважаемая Оксана!

Смысл слов Откровения Божия всегда «многослойный». Приступая к толкованию текстов Священного Писания, мы должны, прежде всего, уяснить тот контекст, в котором обретает смысл интересующая нас фраза или отрывок. Ибо рассуждать о вырванном из контекста предложении значит перейти на почву произвольного, а значит превратного мудрования. Именно с обращения к общему замыслу всего послания или конкретной его части, историческим обстоятельствам написания текста и начинают первоначально экзегеты, то есть толкователи. И затем только могут позволить себе предложить читателям или слушателям не противоречащее первому, буквальному, но более отвлечённое, возвышенное, символическое понимание толкуемого.

В этой последовательности и мы обратимся к мнению святых отцов и учителей по поводу интересующего вас выражения апостола Павла.

Апостол делает в данном случае увещевание с целью прекратить споры в римской общине между христианами, которые различались мнениями о «немощных» вещах (например, о соблюдении поста в определённые дни). Он просит не судить друг друга, напоминая, что все люди предстанут на суд Христов, и каждый даст ответ Богу за свои поступки. Таким образом, стих призывает христиан жить и умирать с полным посвящением себя Богу, осознавая Его верховную власть над жизнью и смертью.

Исторический контекст апостольского послания с наибольшей ясностью, на мой взгляд, раскрывается таким глубоким современным экзегетом как епископ Кассиан (Безобразов) (1892-1965): «Явление, которое ап. Павел имеет в виду, до известной степени параллельно тому, которому посвящен отрывок из 1-го послания ап. Павла к Коринфянам (1 Кор. 8–10). Отдельные члены Римской Церкви – немощные в вере, как их называет ап. Павел, – налагали на себя разные ограничения, преимущественно пищевые. С элементами иудейскими могли войти в сложное соприкосновение элементы языческие. В таком случае, мы имели бы дело с первыми проявлениями иудаистического гносиса. Как бы то ни было, практическое решение, которое предлагает ап. Павел, совпадает с тем, на котором он настаивает в 1-м Послании к Коринфянам. Его исходная точка есть свобода, которую он возводит, в согласии с общим учением Послания к Римлянам, к ее высшему догматическому основанию: вере. Он выражает этот общий принцип в отрицательной форме: «все, что не по вере, – грех» (ст. 23б). При этом ударение, переносится вовнутрь. Как и в Послании к Галатам (ср. 5:6; 6:15), внешнее – несущественно. «Царство Божие не пища и питие, но праведность и мир и радость во Святом Духе» (14:17). Но по любви к немощным сильные призываются, как и в 1-м Послании к Коринфянам, ограничивать себя в своей свободе. Это – главная тема отрывка».

Сказанное можно дополнить словами священника Даниила Сысоева: «апостол Павел напоминает нам о важном: «Живем ли — для Господа живем; умираем ли — для Господа умираем: и потому, живем ли или умираем, — всегда Господни». Что вы волнуетесь? Господь поправит, если человек ошибается в мелочах. Не беспокойтесь и не доискивайтесь, кто как живет, и кто как умирает. Смотрите за собой. Все мы живем и умираем для Господа, а вы за собой следите. Это главный отрезвляющий момент. Посмотри на себя, для Господа ли ты живешь? Если для Господа, благодари Бога. Умираешь для Господа, благодари Бога, а о других позаботится Господь».

Выходя за рамки конкретно-исторического контекста, святые отцы углубляли и расширяли понимание слов апостола Павла, находя в них и иные, потаённые смыслы. Так, например, святитель Иоанн Златоуст видит в выражении апостола указание на двоякое состояние смерти и сугубое попечение Вседержителя о человеке: «Мы не свободны, мы имеем над собою Владыку, Который хочет, чтобы мы были живы, и не желает нашей смерти, и для Которого наша жизнь или смерть важнее, чем для нас самих. Этим апостол показывает, что Бог заботится о нас больше, нежели мы сами, что Он жизнь нашу почитает для Себя приобретением, а смерть потерею. Если мы умираем, то умираем не только для себя, но и для Господа. Под смертью же разумеет здесь апостол смерть духовную, состоящую в отпадении от веры. Что Бог печется о нас, в этом достаточно нас убеждает и то, что мы для Него живем и для Него умираем. Однако апостол не довольствуется этим, но присовокупляет еще новое подтверждение, говоря: «аще убо живем, аще умираем, Господни есмы». Здесь он от смерти духовной переходит к смерти естественной, чтобы речь его не показалась жестокой, и представляет новый самый важный признак Божия о нас промышления». Вот такие богословские глубины открываются через прочтение только одной, казалось бы, фразы Библии!

Благословите, батюшка! У меня такой вопрос: почему нередко у верующих людей дети отпадают от Бога и уходят кто в атеизм, кто в язычество, или одержимы различными страстями наркомании и винопития?

Есть знакомый священник, у которого сын – наркоман; что только не делали с ним, толку – ноль. А есть замечательная, совершенно православная семья, где дочь, что всегда росла в любви и заботе, и в искренней, а не какой-то формальной вере со стороны своих родителей, попала под влияние неоязычников. Оборвала контакты с родственниками, аргументировав тем, что христианство делает человека слабым и рабом, а язычество – свободным и сильным. Родители в большом горе теперь, и не знают, что делать.

С уважением, Екатерина Петровна. г. Шадринск

Уважаемая Екатерина Петровна, Бог вас благословит!

Перед тем, как ответить на ваш вопрос, хотелось бы предупредить – всегда нужно помнить, что у каждого человека жизненная ситуация индивидуальна. Конечно, возможно выделить какие-то типичные случаи и обстоятельства, но в любом случае, двух одинаковых судеб никогда не бывает.

Связь детей и родителей всегда противоречива, антиномична. Как Бог сотворил человека по Своему образу и подобию, так и люди, в некотором смысле, можно сказать, рождают своих чад по своему образу и подобию. Приснопамятный архимандрит Антонин (Капустин) написал поэтому в своём дневнике так: «Ведь это ОТЕЦ, т.е. я же сам в другом, предшествовавшем теперешнему, образе» (31 марта 1865 г.). И в то же время Священное Писание свидетельствует: «оставит человек отца своего и мать свою и прилепится к жене своей; и будут два одна плоть» (Быт. 2:24). А если, скажут, у человека нет жены? Тогда можно вспомнить другой библейский текст – евангельскую притчу о блудном сыне, где есть очень похожее выражение: младший сын, расточивший имение отца своего, живя распутно на дальней стороне, начал нуждаться «и пошёл, пристал (= прилепился) к одному из жителей страны той, а тот послал его на поля свои пасти свиней» (Лк. 15:15).

О чём говорят нам приведённые выше изречения? Каждый человек наделён от Бога свободой произволения. И получив от своих родителей некий больший или меньший «первоначальный капитал», то есть телесное здравие, душевную организацию (психические качества), духовное устроение, затем, по мере взросления, сам свободно выбирает – приумножить или расточить это богатство. На этот его выбор могут оказать воздействие разные события и люди, к которым он «прилепляется». Влияет ли благочестие родителей на дальнейший жизненный путь их чад? Безусловно. Гарантирует ли это их благочестие неуклонное пребывание в добре самого потомства? К сожалению, нет.

Священная история, как и обыденная жизнь, дают множество примеров обоего рода. Есть немало праведников, впитавших благочестие своих родителей, как говорят «с молоком матери» и сохранивших праведность до своей кончины: Богоотроковица Мариам и Её праведные родители Богоотцы Иоаким и Анна; Иоанн Предтеча и его праведные родители пророк Захария и Елисавета; преподобный Сергий Радонежский и его праведные родители преподобные схимонах Кирилл и схимонахиня Мария и др. Примеры противоположные: праведный Авель и первый братоубийца Каин у праотцов Адама и Евы; кроткий Исаак и жестоковыйный Измаил у праотца Авраама; праведный Иаков и плотолюбивый Исав у праотцов Исаака и Ревекки; праведный Иосиф и его злые братья у праотца Иакова; праведный Соломон и нечестивые Авессалом, Амнон у пророка и царя Давида; одна из дочерей праведного Ионы Одесского (Атаманского) Софья Ионовна Атаманская вела греховную жизнь и отошла от веры и др. Да и первые люди, наши прародители Адам и Ева имели своим создателем непосредственно Самого Бога и всё же согрешили.

Но значит ли это, что благочестивые родители невиновны в нечестии своих детей? Думается, что окончательный и справедливый суд может вынести только один сердцеведец Бог. Праведный Иов Многострадальный каждые семь дней после круга пиров, которые устраивали его дети по очереди, приносил жертвы за них, опасаясь, что во время веселья они могли случайно согрешить или похулить Бога в сердце своём (Иов. 1:5). Подлинные праведники всё равно чувствуют свою ответственность за поступки своих детей, даже если сами они, действительно, не виновны в их грехопадении. Здесь, думается, позволительно привести строчку из песни Владимира Высоцкого: «жжёт нас память и мучает совесть – у того, у кого она есть».

Мнимые же праведники всегда готовы себя оправдать. К сожалению, именно такая мнимая, фарисейская праведность по-видимому православных родителей нередко бывает причиной преткновения их детей. Готовясь к ответу на вопрос, я наткнулся на поразившую меня историю жизни известного советского писателя Варлаама Шаламова (1907-1982). В автобиографической повести «Четвертая Вологда» писатель рассказывает о том, как и почему он стал неверующим. Более того, повествуя о том, что не верил в Бога, писатель добавляет: «я горжусь, что с шести лет и до шестидесяти я не прибегал к его (Бога) помощи ни в Вологде, ни в Москве, ни на Колыме»! И главным виновником он называет родного отца – священника Тихона Шаламова, служившего в 1893-1904 гг. в православной миссии на Аляске, а затем – в кафедральном соборе Вологды. Тихон Шаламов был потомственным священником, дед, прадед и другие родственники служили в церквях Великого Устюга. Но несмотря на безукоризненную формальную «православность», в памяти своего сына о. Тихон остался домашним деспотом, унижающим насмешками собственных детей, презирающим свою супругу и низведшим её до уровня хозяйской прислуги, практически не молившемся дома, то есть являющим своим подлинным обликом в семье противоположность проповедуемому им с амвона христианскому идеалу. Но ведь сам-то священник, вероятно, не считал такого своего поведения предосудительным. И это далеко не единичный случай. Достаточно вспомнить, что многие революционеры вышли из священнических семей и семинарской среды.

Поэтому, утешая имеющих заблудших чад праведных родителей указанием на свободу выбора каждого человека, постараемся всё же избавиться от самооправдания, и не будем считать грехи наших близких не имеющих к нам никакого отношения. Вспомним евангельские слова: «страдает ли один член, страдают с ним все члены» (1 Кор. 12:26).

Что же делать несчастным родителям? Ответ кажется тривиальным – молиться и не терять надежды на Бога. Для Бога возможно найти выход даже из кажущегося нам безвыходного положения.

На стр. 5 в разделе «традиции и связь времен» помещено окончание статьи насельника Далматовской обители инока Евфросина (Буняшина) под заглавием «Чистота как добродетель: как библейские идеи повлияли на бытовые правила русского народа».

На стр. 6 и 7 в разделе «выдающиеся личности Шадринской епархии» помещена первая часть пространного жизнеописания архимандрита Антонина (Капустина), составленного председателем Комиссии по канонизации святых Шадринской епархии игуменом Варнавой (Аверьяновым):

«Архимандрит Антонин происходил из священнического рода Капустиных, обосновавшегося в с. Батурино Шадринского уезда сначала Тобольской, а затем – Пермской губернии в середине XVIII в. Прадед о. Антонина Василий Трофимович Капустин был первым священником первоначальной деревянной Батуринской церкви в честь Преображения Господня. В этом же храме служили священниками дед о. Антонина Леонтий и отец Иоанн. Родители о. Антонина – иерей Иоанн Леонтьевич и матушка Мария Григорьевна – представляют пример доброго христианского благочестия.

О. Иоанна Капустина справедливо можно назвать типичным представителем русского духовенства, приходским сельским пастырем, молитвенником и тружеником, разделявшим со своей паствой скорби и заботы.

Любимому «тятеньке» о. Антонин напишет эпитафию:

«Умнее был многих ученых известных,
Хотя и не знал, им известных наук.
Обилен был духом он благосоветным
И всем был потребен и честен и мил,
Сам Царь наш державный крестом кабинетным
Заслуги нелестныя старца почтил.
Детей воспитал на служение Богу,
По свету рассеявши вблизь их и вдаль.
Изведал и нужду и скорбь и тревогу…
И дни дорогие присекла печаль».

Большое влияние на воспитание о. Антонина оказала его мать. Предлагаемые Марией Григорьевной в письмах советы своему сыну раскрывают ее деятельную молитвенную практику и сердечную память о Боге. О благочестии своей матери на страницах дневника Андрей Капустин пишет, что она, даже будучи именинницей, «постилась, ради своего понедельничества» (подобно монашествующим соблюдала пост в понедельник).

Дядя, епископ Иона (в миру – Ипполит Леонтьевич Капустин), имя которого, по выражению о. Антонина, «синонимировавшее всему, что есть на свете тяжелого, упрямого и неподходящего к простому складу жизни», оказал на воспитание своего племянника наибольшее после родителей влияние. Брат о. Антонина Михаил характеризует своего дядю как «грозу былых времен для семинаристов, – инспектора сурового и хмурого, изо дня в день поровшего своих учеников. Его строгость доходила до суровости. Он вовсе не был человеком злым, а был только человеком упрямым, к тому же жестким, черствым и равнодушным ко всему, что его лично не затрагивало, – отъявленным формалистом».

Однако у епископа Ионы было много и замечательных качеств. Не каждый архимандрит имел о себе такое скромное мнение. После рукоположения в сан епископа преосвященный Иона демонстративно отказывался покровительствовать своей многочисленной родне, хотя и не порывал с ней отношений. Согласно характеристике митрополита Мануила (Лемешевского), «Преосвященный Иона был истинный монах, простой и невзыскательный. Он, приглашая кого-либо к столу, любил повторять: «У монаха вся закуска – сухари да капуста». Но, при всей своей простоте, он во всем требовал строгого порядка. Преосвященный Иона вел постоянную запись своих наблюдений за явлениями природы и выдающимися случаями человеческой жизни».

Родившись 12 августа 1817 г. в зауральской глубинке Андрей Капустин с раннего детства впитал в себя патриархальный дух благочестивой жизни простого сельского духовенства. Называя себя «сибиряком», он на протяжении всей своей жизни сохранил любовь не только к Отечеству, но и к малой родине.

Патриархальность сельского быта – одно из главных воспоминаний детства Андрея Капустина. Особый мир – сельская церковь. «Перед взором стоит, – делится уже на закате жизни о. Антонин воспоминаниями, – сельская, еще недостроенная церковь, полная народа по случаю храмового праздника Преображения Господня. Напросившийся чтец, не принадлежащий, собственно, крылосу, но имеющий на нем привилегированное место, только что окончил первый час. В крылосное окно чуть проникает свет начинающегося радостного дня. За решеткой его очерчиваются прямо на юг силуэты деревянных лавок, полных на сей раз заманчивых для детского вкуса товаров. Явление это повторялось в селе только три раза в году – два храмовых праздника и в девятую пятницу, следовательно, недаром осталось до сих пор памятным душе».

Церковность семейного уклада определялась не только формальной принадлежностью родителей к духовному сословию, но и их непоказной религиозностью. Родители, заботясь о воспитании сына, обличали зарождавшиеся его страсти. Андрей, описывая поездку с отцом, вспоминал: «Я изъявил перед тятенькой желание поесть чего-нибудь сладенького, за что и срезан был им публично, к несказанному стыду моему».

У маленького Андрея был и свой детский опыт молитвенной жизни и даже соприсутствия смерти. В зрелых летах он вспомнит «ясные звезды, как они сияли в 1825 г. ночью при переезде моем из Батурины в Камышлов к умирающему деду. Тогда еще все ждалось, что вот-вот «откроется небо» и я увижу сквозь отверстие Св. Троицу!». «Как дивный сон, – описывает это семинарист Андрей Капустин, – рисуются в памяти моей обстоятельства его (дедушки Леонтия) кончины: как он умирал в маленькой комнатке, в которой и я, полуаршинный, суетился, наряду с прочими. Как он, одетый в красную рясу лежал в зале на столе с грошами на глазах, как на панихиде перед выносом, я не мог продраться сквозь множество народу и потому какая-то сострадательная старушка подсадила меня в дверях, как отпевали его довольное число священников, как вечером полная зала народу ужнали и что-то пели и как я в тоже время плакал неутешно, разбив такую рюмку».

Забота о христианском воспитании, растворенная любовью, не могла не принести должных плодов. Уважение, искреннюю привязанность и горячую любовь к родителям о. Антонин имел с раннего детства. Вот какие чувства вызывает прощание с отцом перед отъездом на учебу: «Как теперь вижу среди базара 4-х священников и между ними смиреннейшего моего тятеньку, при взгляде на коего у меня душа замирала».

Последующие этапы жизненного пути Андрея Капустина (учеба в Далматовском духовном училище (1825-1830), Пермской (1830-1836) и Екатеринославской (1836-1839) духовных семинариях, Киевской духовной академии (1839-1843)) были во многом предопределены его принадлежностью к священническому роду. По достижении восьмилетнего возраста он, подобно другим своим сверстникам, происходившим из духовного сословия, был отправлен на учебу в размещавшееся в древней Успенской Далматовской мужской обители училище.

Трудно далось Андрею Капустину расставание с домашним уютом: «Страх-то, или тоска шлют душе непрошенную память целого ряда окон заветного дома όтчего и оставляемой на пригорке, за поилицей Солодянкой, родной семьи, пригорюнившейся и пристально смотрящей на увозимого в школу «бедного парня»».

Приоритет внешней дисциплины сознательно полагался в основание системы духовной школы того времени. Неудивительно, что для Андрея, как он сам впоследствии писал, «наука, вооруженная «лозой» и «безобедом», постоянно искала закрыть от воображения, подставляя ему, вместо светлого видения, мрачный урок, урок, и больше ничего!»

И все же не только экзекуциями остался памятен далматовский период учебы. Чуткое сердце отрока, ценившее искреннюю любовь и неподдельную дружбу, находило себе сродные души. Так, например, заменившей Андрею в Далматове маменьку, Варваре Савишне Бормотовой, урожденной Овчинниковой, он посвятит после кончины своей благодетельницы трогательные стихи:

«Любила, берегла, учила
Чужих, как собственных детей.
Добром жила, добру служила –
В высокой простоте своей.
В труде, в лишениях и горе
Умела мир хранить души…
И, так преплывши жизни море,
Покоишься теперь в тиши».

Провинциальной простотой нравов далматовская жизнь походила на домашнюю батуринскую и довольно отличалась от пермской. «Так как я, – оценивает себя о. Антонин, – в продолжение пятилетнего пребывания в Далматове, в доме и обществе крестьян, до того огрубел в обращении с другими, что даже считал смешным и нелепым благородный тон, то судьба благодетельная, по переезде моем в Пермь, поставила меня сперва в немного высший круг людей, в дом купца, где я приучался к чистоте и порядку и благородно-скромному поведению. Это было время брожения различных начал жизни – Далматовского и Пермского. Надобно было расстаться с первым и принять последнее. С современным ходом светской жизни Батурина не могла познакомить, а между тем это было для меня необходимо. И вот, по возвращении в Пермь, я попадаю в общество четырех мелких чиновников, привязанных душою и телом исключительно к государственной службе и сообщающих семейству своему тон высшего общества, сколько сами могли усвоить его и сколько те способны были принять его. Вот уже общество людей в формальном смысле благородных. В таком кругу я уже невольно должен был стыдиться своей далматовщины и вести себя аккуратнее».

Невинность и чистота души отличали Андрея от многих сверстников. «Я, – пишет Андрей о себе, – жил, ей, в таком невежестве насчет многих вещей (греховных), и в такой блаженной простоте далматовской, что всегда видел вещь только с лицевой стороны».

От этого же спокойствия совести рождались радость и веселие духа. «Я, – пишет А. Капустин, – учился с охотою и весело».

Дневниковые записи свидетельствуют о непрестанном внимании к своему душевному состоянию, духовным проблемам: «что делал от утра и до ночи – размышлять полезно и нужно».

Андрей Капустин признавал свои грехи и каялся. Вот пример покаяния: «Разве я не такая же жалостная жертва, жертва, которую приносит сердце на алтарь неуместной, презренной, подлой гордости и удивительно-непонятного, грубого, неизвинительного дурачества. Ах! ужель душа моя погибнет на этом алтаре?».

С юношеских лет он необычайно ценил дружбу. «Почему ты, – рассуждает Андрей Капустин сам с собой, – имея средства рассеивать свои огорчения в пазухе утешительного, сладостного сострадания, соучастия непритворной и не приторной дружбы, не пользуешься ими? Почему? смешной вопрос! Будто алмазные души могут расплавиться при слабом, для них нечувствительном, не при 500 градусном огне холодного участия?» «Чем бы я не заплатил тому, кто бы хоть на минуту утешил меня, облегчил бы ту несносную тяжесть, которая так злодейски задавила мою душу? Я бы заплатил ему полной, безусловной преданностью моей, привязанностию, но вся эта плата остается при мне, никто не захотел принять оной. Всякий живет и действует в собственной своей сфере, не касаясь сферы другого. Только я, дурак, играю ролю концентрического круга!»

Андрей Капустин вынужден был дважды в течение семинарского обучения оставаться «на второй год». Оба эти случая не были следствием плохой успеваемости, но оказали существенное влияние на формирование его духовного облика.

Первый случай – в Перми – описан братом, Михаилом Ивановичем Капустиным так: «Рано начавшего учиться, в первом же семинарском классе, его по малолетству начальство оставило на повторительный курс, что послужило ему на пользу: он немножко подрос, окреп и, что особенно важно, на досуге отдался литературному чтению и писательским опытам, что поощрял и в чем содействовал ему один из его добрых учителей семинарии, преподававший словесность. Вероятно, чрез него же юноша добывал себе и наших поэтов Пушкина, Лермонтова, которыми тогда зачитывались, – в семинарии тогда книги строго запретили. Он начинал уже и сам пописывать недурные для его возраста стихотворные вещицы. Увлечение светской литературой восстановило против него в семинарии кое-кого из влиятельных наставников ее, хотя значительно раздвинуло его умственный кругозор».

Непонимание со стороны наставников и даже родителей вызвало у Андрея Капустина справедливое возмущение и даже некую апологию. Он писал: «От того, что я люблю читать все новые книги, в том числе литературные, философские, богословские, особенно книги, содержащие в себе науки, или что-нибудь другое, касающееся природы, – следствия опыта, а не ума, будто уже и можно заключать, что я развратился. Тот не развратник, кто с измала (подлец) приучается фарисействовать? Только и всего, что нахватается каких-нибудь священностей, загремит ими к месту и не к месту. Ему представляется, что думать и читать что-нибудь кроме Св. книг есть и чорт знает, какое уж преступленье! Фарисей!!» Здесь уже видно то неприятие «елейного» фарисейского православия, которое впоследствии станет одним из жизненных принципов о. Антонина.

А пока, продолжая словами М. И. Капустина, «отец воображал своего сына по его светскому направлению мыслей уже стоящим на краю бездны погибели и прибег к своему родному брату архимандриту Ионе, бывшему тогда ректором Тобольской семинарии, в 1836 году получившему себе перевод на ту же должность в Екатеринославль, направить его там на путь истинный, как подобает истовому семинаристу. Со своей стороны, юноша, озлобленный на тех семинарских педагогов, которые язвительно относились к его опытам писательства, был рад случаю покинуть свою семинарию. Но родственное благорасположение дяди длилось только до приезда в Екатеринославль. Дядя был с ним взыскателен и суров более даже, чем с чужими. Двухгодичный богословский класс он усиленным трудом успел пройти в один год, мечтая, что назначение в академию падет именно на него, так как по показанным успехам имел право рассчитывать на это; но дядя, вероятно, находя, что ему еще не совсем удалось искоренить в племяннике наклонность к светскому чтению и боясь в племяннике потерять лишнего себе служителя, решительно отказал ему в отправке его в Киев в студенты академии под тем предлогом, что он в богословском классе формально находился только год, а не два, назначил из своей семинарии в студенты академии совсем другого и только тогда согласился послать его в Киев, когда тот, им назначенный, заболел и форменно отказался ехать в академию».

Последнее событие, знаменующее окончание учебы в семинарии и начало нового периода жизни, явилось для А. Капустина экзаменом, который он выдержал с честью. Ни одним словом не выразил он раздражения дяде или недоброжелательства в отношении своего товарища. Поэтому полученное в итоге направление в Киевскую духовную академию стало достойной наградой от Бога и рубежом в духовной жизни А. Капустина.

Покинув Екатеринославль, Андрей избавился от опеки дяди. Теперь он начинает самостоятельно выстраивать свою жизнь. Киевский период жизни о. Антонина (1839-1850) включает четырехлетнюю учебу в Академии, затем – оставление в академии бакалавром (1843), преподавательство, монашеский постриг и рукоположение в священный сан (1845).

Лучшее из накопленного прежде за годы учебы в семинарии не только не было утрачено, но и окрепло. Успехи А. Капустина в учебе становились все заметнее, так что окончил он Академию по разрядному списку вторым.

Любознательность А. Капустина, также, поистине, не знала границ. Детская способность найти удивительное и чудесное в окружающем мире сохранится у о. Антонина на всю жизнь. Поражает широта его интересов и дарований. Весной 1841 г. А. Капустин берет уроки живописи у приезжей знаменитости Карла Фижеля, а затем сам делится секретами мастерства со своими товарищами. Занимается литографированием, копирует иконы, пишет портреты, виды монастырей. Музыка, астрономия (и шире – естествознание), история, политика, психология – вот далеко неполный перечень интересующих его предметов.

Во время учебы в академии определяется круг научных интересов А. Капустина. Наибольших успехов Андрей достиг в любимой им гомилетике. К проповедям готовится тщательно. Сближение во время первой академической вакации с профессором П. С. Авсеневым (после принятия монашества – архимандритом Феофаном) открыло необозримые горизонты психологии. Привлекали его также история и разнообразная старина. Но при этом готов увлечься и самыми неожиданными богословскими темами. Для курсового сочинения сначала выбрал составить план христианской практики, затем – о мертвенном последовании над священником, в окончательном же варианте писал о секте скопцов. Потом едва не соблазнился предложением ректора написать общий взгляд на догматику. На публичном экзамене готовил доклад об умной молитве.

Близость лаврских, да и вообще киевских святынь настраивала душу на благочестивый лад. Андрей без напоминания не упускал случая побывать на святых местах и на службах.

В духовной жизни о. Антонину немало помогали добрые примеры наставников. Не только высокий уровень знаний, но и личное благочестие отличали большинство преподавателей КДА и насельников киевских обителей. Митрополита Киевского Филарета (Амфитеатрова) о. Антонин уважительно называл «Дедушкой» и считал особенным благословением Божиим, что пострижен от его руки и в день его пострига. Непререкаемым авторитетом для студента академии А. Капустина был ректор КДА известный церковный вития и монахолюбец архиепископ Херсонский Иннокентий (Борисов). Другом и духовным наставником стал архимандрит Феофан (Авсенев). Общий интерес к психологии, аскетике, одинаковая духовная настроенность, а также совместные административные труды (о. Феофан был назначен инспектором академии, а о. Антонин – его помощником) сблизили эти две недюжинные личности. Посчастливилось о. Антонину на протяжении нескольких лет жизни в Киеве исповедоваться у лаврского духовника, ныне прославленного в лике преподобных, иеросхимонаха Парфения (Краснопевцева). «Ходил, – пишет А. Капустин, – на беседу к о. своему духовному, преподобнейшему Парфению, который много наговорил мне сладкого и горького», «заходили к батюшке Парфению для собеседований. О, раб Божий!.. как хорошо слушать тебя! Если б также легко было и делать по словам твоим!». Известно о встречах о. Антонина во время его путешествий в Москву с оптинскими старцами Моисеем и Макарием. Вероятно, он также был знаком еще с одним ныне прославленным преподобным и Христа ради юродивым лаврским иеросхимонахом Феофилом (Горенковским). Однокашниками о. Антонина по академии были святитель Феофан Затворник и известный церковный историк митрополит Макарий (Булгаков)».